kniga-tarasa-balashova

Электронная версия

Здесь я размещаю миниатюры Тараса Балашова, по мере их поступления от автора. Рисунки нейросети «Шедеврум», с моим незначительным редактированием

Андрей Журавлев-Черников

Я СМОТРЕЛ НА ПТИЦ, КАК СМОТРЯТ НА ЗВЕЗДЫ

Я смотрел на птиц, как смотрят на звезды, далеко запрокинув голову, но можно было видеть птиц и не подымая головы, потому что я сидел у самой кромки воды, и сквозь эту черную воду рассматривал небо.

Я ждал электричку на берегу небольшого черного пруда, на замшелой березовой коряге, у края земли, а земля кончалась в нескольких сантиметрах от моих ног, и сразу же растекалось небо, полное птиц.

Стая кружила высоко, часто влетая в поле моего зрения, они сочетались в мгновенные созвездия, создавали причудливые буквы.

Старый обугленный столб с оборванными проводами, серебристый вяз – деревенская местность где-то в правом предсердии моей страны.

Листья на воде, еще зеленые, случайные, редкие самоубийцы, не смирившиеся с ожиданием неизбежного.

Я попытался представить мир, как видит его летящая птица: черное зеркало пруда, дерево стоит на своем отражении, какая-то сгорбленная фигурка на берегу…

Как жаль, что тебя нет рядом, и я не могу взглянуть на этот мир твоими глазами.

Какая же меня мучит тоска. И оттого, что неизбежна осень, и оттого, что тебя нет рядом, и оттого, что я больше никогда не смогу даже рассказать тебе о том, что увидел.

МЫ СМОТРЕЛИ, КАК ЦВЕТУТ ДЕРЕВЬЯ

Мы смотрели, как цветут деревья, ты трогала лепестки, срывала цветочек и распинала его на ладони, близко поднеся ладонь к глазам. Мы ходили по городу, вглядываясь в глубину улиц, чтобы найти еще одно далекое пламя. Ты хватала меня за локоть, указывала пальцем, и мы шли к пламени.

Я думал, что придет осень, и мы будем так же ходить с тобой и рассматривать листья. И я думал о том, как буду приносить тебе листья, бросать их на крышку рояля… Как мы будем вместе их распинать, на черном зеркале, отражаясь сами, и вдруг случайно глянем друг другу в глаза, и среди листьев друг друга увидим.

Лето прошло. Это было самое тяжелое лето в моей жизни. Это лето было, словно зима. И вот теперь я хожу по парку один и рассматриваю листья – один. Лист отрывается и летит, будто сорванный тяжестью моего взгляда… Плохи, очень плохи мои дела, если меня уже больше не радует красота.

ОН СТОЯЛ В ТВОЕЙ ПРИХОЖЕЙ

Он стоял в твоей прихожей, ты вешала разноцветные пакеты на его грипсы, словно наряжая новогоднюю елку, порой и вовсе заваливала его мокрой одеждой, как в тот воскресный день, когда вы с девочкой вздумали слепить снежную бабу, и от него остался один лишь глаз, остро блестящий в полутьме – стальная крышка звонка на руле.
Я думал о том, как мы будем ездить с тобой на великах где-нибудь в сумерках лучей Сокольников, ты на этом доисторическом ригиде, я на своем городском. Или свой городской я подарю тебе, а сам сяду на горный.

Как должен был поступить настоящий хвастун?

– Ого, велосипед! – сказал бы он, едва переступив порог твоего жилья. – А я, между прочим, мастер спорта, я чемпион Москвы, я…

И так далее. Умер во мне Настоящий Хвастун, не родившись. Я лишь легонько пнул это полумертвое чудовище и деловито поинтересовался:

– Твой или хозяев?

– Мой! – сказала ты с гордостью, и мне стало жалко тебя до слез. – А ты сам-то умеешь?

– Да-а… – неопределенно протянул я, поглаживая облупленный руль. – Да так как-то…

Вскоре нам стало вообще не до разговоров о велоспорте, но где бы я ни был в твоей маленькой съемной однушке, отовсюду был виден дверной проем прихожей, где тускло поблескивал глаз этого кряжистого создания, будто постоянно следя за мной, злорадно ухмыляясь:

– Ты что же, и впрямь думаешь, что твоя несчастная любовь доживет до лета? Да-да-да. Жди. Ничего она не доживет. И не ты будешь с ней кататься в сумерках лучей Сокольников, а кто-нибудь другой. Так что, вставай с матраса, тормоши девушку и немедленно признайся ей, что ты великий велогонщик, и она залюбит тебя, как миленькая.

Может быть, ты и прав, Глаз, думал я, а может быть и нет. Скорее всего, ты, конечно, не прав, Глаз.

С каждым днем мне всё труднее было признаться в том, что я владею двухколесными существами стократно лучше тебя, поскольку с приближением весны ты все чаще поглядывала на свой велик и заводила разговоры о том, как будешь возить на раме девочку, ездить по магазинам и вообще, кататься просто так. И по умолчанию казалось, что великий велогонщик – это ты, а я – так себе, так…

Впрочем, ты, я и велик все-таки исполнили несколько зажигательных танцев, хоть и не в лучах Сокольников, а в обыкновенных солнечных лучах той весны, и спицы перемалывали тени цветущих деревьев, и звонок потренькивал по дороге в школу за девочкой. Ты же так никогда и не узнала ни велосипедной составляющей моей жизни, ни многого другого обо мне.

ВЕТЕР, ВЕЛИК И Я

Ветер, велик и я – тесное содружество непримиримых стихий и сущностей.

Я не сливаюсь ни с ветром, ни с великом, как об этом любят поговорить байкеры. С лошадью, может быть, хотя и это спорно: у лошади своя душа, у меня – своя. Вместе по гулкому полю скачем, но в разные стороны.

Не могу почувствовать себя человекомашиной, алюминиево-карбоновым существом. Я представляю велосипед чем-то вроде инструмента, будто гитарой, которой машешь на сцене, в таком случае – твой черный Шредер можно сравнить с лимузином.

Когда я лечу по трассе, в ветре природном и собственном, мне как раз и кажется, что я на какой-то сцене, а публика шелестит и смазывается, и я вижу перед собой только одну точку, скорее – одну звезду впереди. И будто разматывается за моей спиной узкая, словно клинчер, лента пространства, произведенного мною, а встречный ветер гудит в голове под шлемом, как в пустой тыкве-пугалке, выдувая остатки сухих мыслей-семечек, и даже кажется, что и вовсе нет у тебя головы, а только шлем на плечах – фулфейс с козырьком или легкий котелок без челюсти.

«Какой же русский не любит быстрой езды» – именно этой природной скорости – конь, велосипед, ветер… Восток медлителен, а Запад меркантилен. На Востоке скрипучие арбы с огромными колесами, а Западу нужна лишь скорость, а не стремительность… Впрочем, хочется написать об этом отдельное сочинение.

Стремительность отрывает от земли, кажется, что ты уже не принадлежишь улицам и тротуарам, как пеший человек. Ты недосягаем и неуловим. Ты прорезаешь город поперек, сквозь скверы и дворы, игнорируя упорядоченное пространство. Ты словно уже не на Земле, а в самой Вселенной. Бесконечно падающая звезда. Ближе к Богу, чем к Божьим созданиям. Еще не с Тем, но уже не с другими.

ТЫ, Я И ВЕЛИК

Ты, я и велик – четыре возможных сочетания.

Ты в седле, я пешком, ты уедешь, скроешься за углом и вернешься, косичка болтается на плече, челка твоя золотая вьется, а если в унисон с ветром, то ты вся застывшая, будто создана из стекла, а листва трепещет вокруг, приветствуя хитрую связь беспокойного пространства с красавицей.

Оба пешком, я везу твой велик – это белорусский «Аист» классического дизайна, лет десять ему, но со своими круглыми трубами он будто приперся на машине времени с невидимым подвесным моторчиком из невообразимо далекого Советского Союза.

Оба пешком, ты везешь свой велик – это чаще, как ни странно, поскольку у тебя есть привычка опираться на что-то, за что-то держаться – за сумочку, за рояль, за мою руку на худой конец. Ты не в ладах со средой, моя дорогая, я давно это заметил, но так и не смог понять, что это значит, хотя мне был отпущен год и четыре месяца, чтобы многое узнать о тебе.

Ты идешь вдоль стадиона по 3-й Гражданской, а я нарезаю кольца вокруг. Если бы среда держала следы, то могла бы получиться длинная правильная спираль, сквозь которую протянута нить. Я изящен, искусен, кажется, что вот-вот выдам себя, но ты не обращаешь внимания, не удивляешься, не спрашиваешь, служил ли я когда-либо в цирке? И меня нестерпимо тянет сотворить бани-хоп перед твоими удивленными глазами на этом музейном синглспиде.

Есть еще пятое сочетание, пожалуй, самое значимое: велик стоит у тебя в прихожей, а мы с тобой в комнате… Впрочем, почему я думаю об этом в настоящем времени? В данный момент налицо сочетание шестое: нет в моей жизни ни тебя, ни твоего велика. У меня же их три, для разных целей, но ни один из них не годится для того, чтобы катать на раме девушку.

Странное у памяти свойство. Иногда кажется, что события, которые давно прошли, которых нет и больше никогда не будет, на самом деле где-то еще только ожидаются, тянутся к тебе, словно длинная правильная спираль из пространства.

МОЙ ГОРОД ПОЛОН ПРИЗРАКОВ

Мой город полон призраков. Первый стоит прямо под моим окном, выводя на кирпичной стене из детства сакральное:

ТАРАС ИЗ ЧЕТВЕРТОЙ КВАРТИРЫ ДУРАК

Я тогда провел расследование, материализовав его образ. Это оказалось несложной операцией, потому что надпись была сделана особым шинельным карандашом, а только у одного человека во дворе был такой карандаш.

Его кличка была Бяша, потому что он был курчавым. Я создал ответное граффити:

БЯША ТЫ БАРАН

Бяша забился в угол. Он и не думал, что я его вычислю и, несмотря на то, что его убили в 1995-м, в рамках бандитских войн, Бяша – светленький, семилетний – до сих пор стоит у стены и, высунув язык, скребет карандашом по кирпичу.

А за углом тропинка, она идет мимо большого тополя, который, кажется, всегда был одинаково большим. За тополем кончается двор и начинается улица. По улице идут призраки.

Вот идет тетя Тамара, с которой я только успел поздороваться, как на нее наехала иномарка. Я подбежал и увидел закатанные глаза, мелко дрожащие белки, хотя мне надо было не агонию соседки рассматривать, а номер машины запомнить.

Вот Гриша в клетчатой рубашечке идет и несет бутылку белого вина, взятую на самые что ни на есть последние деньги, и вдруг она выскальзывает из его руки, взрывается солнечным шаром, растекаясь по асфальту группой наших потрясенных отражений. Гриша разбился на скутере.

Вот бежит мне навстречу и машет руками Леха:

– Секретик! Мы с Витькой закопали секретик!

Леху зарезал мужик, с которого он тянул деньги, а Витька живой пока.

Да, есть среди моих призраков те, кто жив до сих пор. По количеству их гораздо больше, но почему-то слишком бледны они. И, лишь только из реального мира уйдет сей далекий человек, как сразу он и появляется в моем страшном городе, плотнеет и начинает тупо, скучно повторять свое одно и то же, одно и то же…

Этот кукольный город будет разрушен лишь в момент моей смерти. Вихрь пронесется по его улицам, увлекая мусор и сухие листья. Вихрь унесет мою память, очистит эти кварталы и живой солнечный свет снова до края зальет их. И опустеет белый город мой.

К ВОСТОЧНОМУ МУДРЕЦУ Я ПРИШЕЛ

К восточному мудрецу я пришел – поплакаться в жилетку, показать твои фотографии… Это не легендарный какой-то мудрец древности, а вполне живой человек, довольно пожилой, написавший за свою жизнь множество книг, и живет он в Москве, неподалеку от зоопарка и ЦДЛ. И вместе с тем – он и есть восточный мудрец. Восточный мудрец древности, скажут о нем далекие потомки.

Мы пьем старое крымское вино, тридцать лет пролежавшее в массандровских подвалах, говорим о мужчинах и женщинах, о времени и о вине.

Эта мадера – самое дешевое и крепкое из марочных вин, сильно выросшее теперь в моих глазах. Нечто, напоминающее человеческие отношения во времени. Например, перебродившая и в бутылке запечатанная история одного моего друга, который был нищим художником, а стал новым русским, и девушек, которые отказали ему в юности, разыскал и вернул.

Этот виноград зрел, сверкая на солнце, когда твои молодые родители бродили по крымским горам, жили в палатке на берегу, котелок грели на двух кирпичах. Это вино уже было марочным, достаточно выдержанным, когда ты появилась на свет. А когда ты училась ходить, это вино уже разлили по бутылкам и уложили в многолетнюю дрему.

Год тысяча девятьсот семьдесят третий. В мире еще слышно сильное эхо Beatles. Загорелые девушки, многие из которых уже состарились и умерли, собирают виноград. Советские журналы разгромлены, окончательно победила серая брежневская пиджачность. В Чили – военный переворот. На экраны вышел фильм про Ивана Васильевича. Я бегаю в школу, в кино, балдею от рока, учусь на гитаре, пытаюсь читать газеты, весело и комфортно существую в мире, в котором еще нет тебя.

У ялтинок сильные крепкие ноги, потому что они всю жизнь лазают по крутым улицам, по лестницам… Девушки мечтают о женихах. Наверное, одна из них, срезав прохладную гроздь винограда, смутно задалась вопросом: в чьей груди сгорит это будущее вино? И когда?

Когда ее внук в школу пойдет. Когда ее родину захватит донецкая мафия, а муж будет сидеть без работы, от пьянства умирая, а сама она будет холодную воду в ведрах по лестницам таскать, чтобы ему похмельный суп сварить. Когда ты родишься, вырастешь, выйдешь замуж, разведешься, недолго побудешь со мной и бросишь меня, наконец… Много воды утечет.

И я сижу в теплой компании настоящего восточного мудреца, пью это темное вино времени… И где найти тебя, не знаю. Да и искать не хочу.

Мне кажется, что я призвал на помощь древнюю магию. Я людоед из племени джумба-мумба, съевший печень своего врага. Выпив вина, которое старше всей твоей жизни, я стал обладателем волшебного знания – о том, как вернуть тебя, девушку, которая ушла.

«Красные виноградники в Арле», картина Винсента Ван Гога, висит в Москве, написана с натуры за один день, холст, масло, 75х93см, единственная работа, проданная при жизни автора

ВО ВСЕМ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА СО МНОЙ

Во всем, что ты сделала со мной, виноват только я. Я сам себе изменил, сам себя предал, сам себя бросил. Это не риторическая фраза, а из научной теории вывод.

Один восточный мудрец сказал: Женщина – это сосуд, который наполняет мужчина. Просто пустой сосуд причудливой формы, и только мужчина создает его содержимое.

Все встало на свои места, как только я услышал эти слова: здесь и история Галатеи, и ребро Адама, и какие-то греческие мифы.

Оказывается, вся причина моих несчастий в том, что я не смог наполнить этот сосуд так, как надо. Это я наполнил его твоей изменой. Это я создал тебя по образу и подобию, из своего ребра, такой, какой ты стала для меня. Каждый мужчина достоин своей женщины, как каждый народ – своего правительства.

Вот интересно, кто теперь наливает тебя, и чем ты налита? Ведь, если у тебя другой мужчина, то и ты стала другой. Наверное, тебе очень трудно справиться с пустотой – в те дни, когда у тебя никого нет.

Что ж! Дело теперь за малым. Надо научиться наполнять своих женщин. И тогда всё в жизни будет по-другому: они будут поступать со мной так, как я хочу, чтобы со мной поступали. Призрак Христа на хрестоматийной горе, белый призрак в белых одеждах.

КРАСАВИЦЫ ИСЧЕЗЛИ С МОСКОВСКИХ УЛИЦ

Красавицы исчезли с московских улиц – с тех пор, как я подружился стобой. Раньше, отправляясь на свидание, к другим девушкам, я всегда встречал повышенное количество красавиц, и мысли были примерно такие: Вот, еду я к своей девушке, а тут… Теперь же, с тобой, все по-другому, я еду и думаю: Надо же! Ничего так девушка… Но моя – она все-таки лучше.

Странно, что я пишу это в настоящем времени. Будто бы забыв, что ты ушла. И теперь красавицы снова вернулись на свои места.

Я так тяжело устроен. Когда видишь на улице красавицу, следовало бы радоваться, улыбаться… Но я испытываю всего лишь досаду: Нет, никогда у меня не будет такой. Или, теперь: Никогда БОЛЬШЕ у меня не будет такой… Потому что ты все же – была.

Я РАЗДВИНУЛ ПОРТЬЕРЫ И ЗАГЛЯНУЛ

Я раздвинул портьеры и заглянул в тот удивительный мир, где живут красавицы и красавцы, где всё происходит совсем не так, как у нас. Этот мир существует параллельно с нашим, он вложен в наш и вплетен, словно узор в фоновую ткань.

Некрасавица живет в унылой будничной реальности, где ходят какие-то скучные мужчины и женщины, несут свои сумки, смотрят под ноги… Красавица живет в мире, где все смотрят в глаза друг другу, улыбаются, провожают друг друга взглядом. Некрасавица думает, что мир устроен именно так: хмурые лица, грубые сентенции, толчки: «Эй, ты, куда прешь!»

Красавице никогда не скажут таких слов. Ей никто не станет перечить. Она живет в мире согласия, любви и чистоты.

Красавица видит только лица, а на лицах – улыбки. Ей кажется, что люди всегда улыбаются. Некрасавица видит затылки и профили. Она полагает, что все вокруг погружены в тяжкие мучительные думы.

Именно так, потому что все взгляды устремлены на красавицу, которая идет в эту минуту по другой стороне улицы, стоит в другом конце вагона. Вот почему мир некрасивых людей состоит из затылков и опущенных глаз… Из тоски… Из бурчания…

Когда ты входишь в вагон, все смотрят на тебя – и мужчины, и женщины, и дети. Даже те, кто не смотрит на тебя прямо, смотрят спинами. Все ощущают величественное присутствие красавицы, пришествие ее.

Жизнь красавицы тяжела и хлопотна. Пять-семь раз за день к ней подойдут парубки с Кавказа. Три-четыре раза притормозит машина, и вылезет из окошка столь же тупая голова. В метро, на улице, в магазине – нет тебе покоя. Все хотят рассказать тебе про свой богатый внутренний мир. Стоит оставить тебя на минуту, как рядом уже стоит какой-то хмырь.

Ты ходишь в капюшонах, ты носишь длинные платья… Бесполезно! Подобно тому, как негра всегда можно узнать со спины, так и красавицу мы видим издали, в какую бы робу она ни оделась.

Тебе еще ничего. Ты сидишь дома и сочиняешь свою музыку. Выходишь только по магазинам, или дочку отвести в школу, забрать оттуда. А другие красавицы ездят на работу, в метро и в трамваях. Каждое утро и каждый вечер они только и слышат за спиной: «Девушка!» – «Дэ-эвушка!»

Где-то далеко и рядом с нами, бесконечно далеко и на расстоянии вытянутой руки – существует этот мир красавцев и красавиц, такой отдельный мир, в котором живут красивые люди, которые получают друг от друга величайшие наслаждения, какие нам и не снились.

Теперь-то я знаю, как они живут, как радуются друг другу. Я краем коснулся. Раздвинул портьеры и заглянул. А здесь, по эту сторону занавеса – закулисная пыль, старая аппаратура, маленькие реликвии, последние твои кусочки, спрайты твои и партиклисы.

НАША ИСТОРИЯ НАЧАЛАСЬ

Наша история началась, когда мне принесли кассету с твоими мелодиями. Или это не «наша», а только «моя» история?

Мне принесли кассету и сказали:
– Вот, это очень красивая девушка, она пишет хорошую музыку, хочет с нами работать.

Я сказал:
– Ну-ну! Представляю, какую «хорошую» музыку может писать «красивая девушка».

Это было позапрошлой зимой, в феврале, помню, что в пятницу. В выходные дни я принципиально не занимаюсь делами, поэтому прослушивание отложил до понедельника. Утром в понедельник поставил кассету. Это и вправду была очень хорошая музыка: три «рыбы» и две песни, правда, на очень плохие стихи, но это поправимо.

Ну, а кто сказал, что это сделала красивая девушка? Татьяна, заведующая торговым отделом студии. Я давно подозревал, что вкус у Татьяны…

Я приехал в офис и заявил гендиректору, что сам напишу тексты на эти мелодии, не доверю никаким авторам. Потому что эти мелодии гениальны, – мысленно добавил я.

А потом ты пришла к нам для переговоров. И я впервые увидел тебя. Это был шок. Так бывает где-то в городской толпе или, скажем, на эскалаторе в метро, когда поймаешь чей-то внезапный взгляд.

Взгляд красавицы. Он тебя обжигает, прокалывает мгновенным счастьем и болью. И в этот момент, где-то на черных страницах твоего сокровенного дневника загорается огненное «никогда».

Еще было несколько минут спасительной надежды: может быть, ты дура? Такая непроходимая идиотка, которая говорит: Чаво? И – Типатаво. И – Вабще…

Слабая надежда. Дура не может сочинить такой музыки. Что и выяснилось, как только мы заговорили.

Нет, это просто невозможно. Красавица не может быть умной. Ну, хорошо, такое пусть крайне редко, но случается. Но она не может быть – одновременно – талантливой. Природе противно сочетание стольких качеств.

В тот день я понял, что полюбил, и стал несчастным – надолго, наверное. В ту ночь, приехав домой, я написал стихотворение. Я иногда пишу стихи. Не тексты для песен, а просто стихи – для себя. И в шутку, разумеется.

В этом доме, мой ангел, никто не живет
и вабще…
Сотворил наш Господь и людей, и животных
вотще.
В этом теле, мой ангел, душа – не душа,
ни гроша.
Будто кто-то другой там трясет головой
за стеной.
Да и дома-то нет – так, случайный набор
из карнизов и рам, и атлант-инвалид,
как Мыслитель, угрюмо, манерно сидит,
подпирая забор…
Дождь идет.
На развалинах чаще дожди, чем лучи.
И вода
повторяет за нас: уходи, подожди, никогда…
Н и к о г д а.
Это белое слово
между слов удивленно прочти.
Отвернись и прочти его снова.
И прости.

НАША ИСТОРИЯ ПРОДОЛЖАЛАСЬ

Наша история продолжалась. Первые месяцы я любил тебя на расстоянии. Когда мы встретились, ты была еще замужем, а я даже и помыслить не мог, что могу соблазнить замужнюю женщину. Просто такое не в моих правилах.

Оставалось только любоваться тобой. Это был блаженный период. Иногда мы, мужчины, ведем себя, как женщины. В данном случае, я чисто по-женски слукавил, подменив одну причину другой. На самом деле, я не дерзал посягнуть на тебя, потому что мне было ясно, что такая красавица как ты… Комплекс неполноценности. И я притворился – перед самим собой – что не посягаю только потому, что ты замужем. Но через полгода ты от мужа ушла. И некуда мне стало отступать.

Ты рассказываешь о своих мужчинах,
и они обрастают деталями:
у одного – усы,
у другого – очки и животик,
у третьего – гипертрофированный фаллос.
Ну, и так далее.

А раньше это были лишь чучела,
и вместо голов – лимоны.
Наверное, тебе хочется конкретности
в моем воображении,
а я, если и хотел какого-то множества,
то лишь только – твоих отражений.

Ты рассказываешь о местах,
и выстраиваются декорации:
какая-то хата в хрущобе,
где чайник сгорел,
когда увлеклись,
задняя комната в музее,
в то время как за стеной
шел юбилей и фуршет,
или – просто клозет.

А раньше это было лишь белое
как простыня игровое поле,
и никакой особой – ни живописи,
ни посторонней живности.

Ты рассказываешь, как и что
ты чувствовала тогда,
или напротив – не чувствовала…
И каким именно образом,
сколько и куда…
А раньше я и вовсе об этом не думал.
Ни о чем не думал при твоем приближении,
кроме многоликости твоих отражений.

Но теперь я смотрю кино – спасибо.
И поздно уже крикнуть: замолчи.
Напротив: хочется даже расспрашивать,
уточнять мизансцены и точки съемки,
ставить свет на площадке, хлопушкой щелкать…
Иначе кино получится несовершенным.

Во всяком случае, остается мечта,
как у Мартина Лютера Кинга, мечта:
встретить когда-нибудь
ту, которая не станет киномехаником.
не наладит тебе долби-систем
и домашний такой кинотеатр
с попкорном и пепси.

Кроме шуток: а можно когда-нибудь
выйти с кем-то один на один?
>>>>>>>Чтобы не было даже лимонноголовых?
>>>>>>>Чтобы кто-то третий и пятый
не возился тут же под одеялом?
>>>>>>>Чтобы были лишь я и она,
в общем таком движении,
а вокруг,
насколько мне хватит глаз и рук –
только ее отражения?

НАША ИСТОРИЯ ЗАКОНЧИЛАСЬ

Наша история закончилась. Об этом лучше в стихах: суровая проза не годится.

Мне всегда удавалось прикинуться кем-то другим,
чтобы меня полюбили.
Вот почему мои женщины были
не со мной, а именно с ним,
с неким пустым глиняным человеком,
внутри которого я жил, карабкался, бегал,
словно какой-то паук,
с мучительным усилием рук
подтягивался на его ключицах,
выглядывал через дыры в его лице,
чтобы увидеть другие глаза.

И да – я видел глаза,
в дырах другого глиняного лица.

Бывает, что трескается скорлупа,
черепки осыпаются,
и в разные стороны разбегаются
два паука.

На языке людей называется –
расставанье, разрыв…
На языке насекомых –
К черту пошел, называется.

А в мире метафор и снов –
птичья твоя рука
тщетно ищет остатки слов
на поверхности черепка.

Вот что у меня было, и вот что у меня прошло. Это, если в суровых стихах.

РУШИТСЯ ТВОЯ ЖИЗНЬ

Рушится твоя жизнь, все вокруг превращается в смятение и боль – вдруг! Все ее слова любви ничего не стоят, теперь, когда ты ей больше не нужен.

Она просыпается, красит губы и никуда не спешит: ведь ты ей больше не нужен. И за слезами в ее глазах, льющимися ни из-за кого, ты не видишь даже и тени любви, которая, казалось, будет вечной.

Ничего ты не видишь в ее глазах, ни одного знака любви, за этими слезами – ни о ком, ни о чем…

Ты хочешь ее, ты любишь ее, она нужна тебе, и ты все еще не веришь, что ее любовь умерла. Ты по-прежнему думаешь, дурак, что до сих пор нужен ей.

Ты остаешься, она уходит. Она говорит, что когда-то давно у нее был друг, но сейчас он для нее умер и больше ей не нужен. Потому что смерть относительна.

Пройдет время и все, что она сказала, заполнит твою голову доверху, как темная вода, как тяжелый песок-плывун. И в тот самый день ты сойдешь с ума – навсегда.

Так и выйдет, что будет вечной любовь. Только это будет твоя любовь – не ее. Твоя чудовищная, твоя одинокая ночная любовь – к ней, к девушке, которая тебя бросила.

Ну, это так… Это был всего лишь вольный пересказ одной из песен Маккартни… Your day breaks, your mind aches… Cried for no one…

Но вот что не дает мне покоя. Почему Пол сделал эту песню? Да еще в 1966-м году, когда был на такой вершине, что любая девушка сочла бы за честь – только свистни!

Кем бы ты ни был, как высоко бы ты ни взлетел, все равно она тебя бросит. Она разлюбит тебя в ста процентах случаях. И любая твоя любовь кончится крахом.

СМЕРТЬ ОТНОСИТЕЛЬНА

Смерть относительна, словно движение тел в пространстве. Люди наделены способностью умирать друг для друга выборочно.

Один мой дальний знакомый любил девушку, которая была больна лейкемией, и все вокруг знали, что она скоро умрет. Все смотрели на нее так, будто она знает тайну смерти и уже побывала там. И было в ее глазах какое-то странное, всегда неуместное веселье, как будто она хотела сказать: Ну и что? Можно подумать, что вы сами – никогда не умрете.

Я всегда видел их только вместе, и почему-то всегда шел дождь, и я видел их под черным зонтом, одним на двоих.

Это была такая типичная городская жизнь, когда люди случайно встречаются на улице или в кафе, с трудом вспоминая, как кого зовут, пьют пиво, кофе или вино, знакомятся, ходят вместе, и вдруг оказывается, что эти – уже муж и жена, а те – расстались и больше знать не хотят друг друга, не замечают друг друга, не узнают.

Я мечтал встретить ее случайно – на улице или в кафе – и чтобы тоже шел дождь, и я укрыл бы ее своим черным зонтом. Но как-то раз я увидел этого парня, веселого, со стаканом вина, с зонтом под мышкой, но без нее, без своей обычной тени.

Я спросил его: А как у тебя дела с такой-то? Он ответил: Да никак: она умерла.

Это было сказано просто, тихо и убедительно. Больше я его не расспрашивал, преисполнившись печали. Так прошло лето. Иногда я вспоминал ее и грустил о ней. В сентябре я встретил ее на улице. Это ты? – глупо спросил я, но осекся, потому что продолжать, типа: А разве ты не умерла? – было как-то невежливо. Почему-то опять шел дождь, ее неизменный визажист.

Я стал осторожно расспрашивать, как дела и так далее… А как поживает этот твой друг, твой бойфренд?

– А никак, – ответила она, смеясь. – Он умер.

Был дождь, и мы шли под общим зонтом, соприкасаясь локтями. Я проводил ее до дома. Скорее всего, она была свободна – и в тот вечер, и вообще… Но я просто проводил ее до дома и пожелал ей доброй ночи.

Впрочем, на следующий день она позвонила, но это другая история, не менее грустная… А тогда я шел один под дождем и думал, что я мертвец, он мертвец, и все мы давно мертвецы, потому что каждый из нас для кого-то умер. В реальности она умерла спустя год, а он, мертвец ее веселого воображения, живет до сих пор.

Он много пьет, долгими запоями, потерял работу, друзей и женщин, потерял уже всё на свете. Кроме того, он серьезно болен – типичной болезнью алкоголика, неизлечимой… Но все это никак не связано с той историей, с той девушкой, которая сначала бросила его, забыла, а потом – умерла.

Теперь он у нас – вместо нее. Все знают, что он скоро умрет и давно смотрит своими тусклыми глазами туда – так, будто уже на самом деле был там и зачем-то вернулся назад.

КОГДА Я БЫЛ МАЛЕНЬКИМ

Когда я был маленьким, я летом часто жил у бабушки. Возле дома был вишневый сад, который и пугал меня, и привлекал одновременно. Деревья были огромными, стоящими близко друг к другу, с почти касающимися друг друга кронами. Маленький, я терялся там словно в джунглях.

Я любил бродить там весной, наблюдая цветение вишни. Цветки появлялись одновременно с листьями, и деревья сразу становились белыми или розоватыми, в зависимости от сорта. Я любил гулять по саду, когда вишня зрела, наливаясь соком и испуская дурманящий аромат. Бабушка ставила чучело и трещотки. чтобы пугать окрестных скворцов. Это у нее получалось не очень. Скворцы все равно прилетали и клевали вишню, часто больше роняя ягоды на землю, чем съедая. Бабушка иногда выскакивала из дома и хлопала в ладоши – это работало лучше, чем трещотки.

А пугало так и вообще больше пугало меня, чем скворцов. Высокое, нескладное, в старом дедушкином костюме и чугунком вместо головы, оно словно жило своей собственной жизнью. Иногда, пробегая по саду и цепляясь за какую-нибудь корягу, я падал, и мне казалось, что это пугало сбило меня с ног, и я поднимался и мчался к дому.

Частенько я забирался на молодые деревья и, раскачиваясь на ветвях, воображал себя Тарзаном «Me, Tarzan» (я рано посмотрел этот фильм)… Бабушка реагировала на это решительнее, чем на набеги скворцов, и в ход шли уже такие аргументы как крапива.

Давно уже нет бабушки, да и у дома с садом другие хозяева, но эти воспоминания детства у меня одни из самых ярких, вишневое варенье самое любимое, цвет вишни и шелест листвы всегда будят во мне ностальгические чувства и переживания. А бабушкино пугало так и вообще сыграло особую роль в моей судьбе.

Но я сейчас больше про сад и про деревья. Наверное, тогда , в возрасте пяти-шести лет зародилась во мне эта любовь к деревьям, которую я пронес через всю жизнь. К саду, к лесу, к деревьям вообще.

И в этом мы с тобой очень совпали. «Я очень люблю лес, – как-то сказала ты. – Даже больше, чем море.»

Черные ливни застыли кристаллами
белого снега на листьях осины.

Или осиновая роща летом. Как-то в ясную солнечную погоду мы с тобой вошли в осиновую рощу неподалеку от моей дачи и почувствовали на лице и ладонях дождь. Небо было синим, без единой тучки на нем. Оказывается, с листьев стекала роса – в роще шел дождь. Дождь только для нас двоих.

На свете было так много всего только для нас двоих. Что же мы наделали?

ПРОСЫПАЯСЬ, Я НЕ СРАЗУ ВСПОМИНАЮ

Просыпаясь, я не сразу вспоминаю, что тебя больше нет у меня, как и раньше, первые мгновения, просыпаясь, я не сразу вспоминал, что ты у меня есть. И тогда у меня замирало в груди, такие пробегали мурашки, оттого, что ты есть, и это чувство сопровождало меня весь день.

Я вспоминаю о тебе, когда Нортон предлагает мне сделать Live Update, на самом деле напоминая, что еще две недели прошли без тебя.

Осень, окна, я не могу тебя найти. Бывают такие ночи, когда ты думаешь, что не доживешь до утра. Счастье – это всего лишь мечта о счастье. Нам когда-то казалось, что мы вот-вот будем счастливы, а теперь кажется, что были уже счастливы – давным-давно, когда-то, а не когда-нибудь.

ВОТ ПОЧЕМУ У НЕРПЫ

Вот почему у нерпы такие синие глаза, а росомаха больше не откладывает яйца… С тех пор сайгаки не мечтают улететь на юг, когда приходит полярная ночь… Вот и осталось у индейцев племени джаджабинкс только по два глаза.

Дурашливые словесные игрушки, забавные только нам с тобой… Вряд ли и ты забыла тот снежный январь, когда мы сочиняли ненецкую песенку, не нужную никому, и приветствовали друг друга слоганами из легенд нецивилизованных народов.

Впрочем, женщины обычно начисто забывают все, что связано с ушедшей любовью.

Я ж помню и словно на ладони вижу этот январь… Как меня срочно вызвали на студию и впервые в моей жизни приказали. Это было даже любопытно: бросить всё и подчиниться воле «начальства». Ибо в Москву прилетел НЕНЕЦ.

Это был некий важный и богатый ненец, с карманами, полными алмазов и апатитов, и мочился он чистой нефтью. Ему срочно нужна была песня, потому что он куда-то там баллотировался на своей ненетчине. Правда, он был вовсе не ненец, другой национальности лицо, но это не важно.

Мне было плевать, что меня тычут, как школьника, в русскоязычный ненецкий текст: главным было то, что я буду работать с тобой.

Мне нужны были не только ненецкие реалии, но и ненецкие слова. Я проник в библиотеку Ушакова, как бы просочившись через ее чугунные ворота, на которых ты каталась в детстве, когда мама водила тебя в Третьяковскую галерею. В эту педагогическую библиотеку записывают только педагогов, а члены Союза композиторов – отдыхайте в сугробе за ее оградой… Но все же мне удалось взять временный пропуск.

Я изнывал от любви и грелся в ее лучах, все мне было приятно и смешно.

Пожилые девушки, бибсотрудницы, вышли делегацией на меня посмотреть, потому что книгу по ненецкому языку, которую я заказал, не брали с 1936-го года, то есть – с момента ее издания… Меня спросили, не ненец ли я. Я сказал, что моя плохо понимает по-русски. Девушки изрядно удивились: им казалось, что ненцы выглядят по-другому. Я сказал что ненцы – это широкий, многонациональный этнос, а моя имеет мало времени для дискуссий.

Ломая эту комедию, я думал лишь о том, чтобы рассмешить тебя, рассказать тебе об этом потом… Все, что мне оказалось нужным узнать – это несколько ненецких слов, таких, как «малица», «марранга», «тудако» и «тертяко»… Эти слова легко пролетели по нашей песенке, как упряжка оленей по тундре. И с тех самых пор шкура у медведя и стала розовой, а хрен моржовый не растет больше на среднерусских бахчах.

Все ушло в песок, как верблюжья суть: ненец, спустя месяц приехав в Москву, два дня был занят своими нефтяными делами, а на третий нажрался, как свинья, и про заказанную песню забыл. Так и улетел, несолоно хлебавши, а студия потерпела убытки в виде моей зарплаты и твоего гонорара. Но именно это дело, эти внезапные встречи и ночные перезвоны, твои наигрыши в трубку и мои речитативы – сделали нас с тобой тем, чем мы стали и еще четыре месяца были.

Вот почему с тех самых пор, в зимние безлунные ночи и зимние солнечные дни эти двое порой оказывались в одной постели. Так и ходят теперь друг к другу лиса и журавль, койот и цапля.

Но есть все же что-то нелепое в том, что одним из памятников нашей любви стала посредственная, наспех сделанная песенка, которая хранится в студийном архиве, которую во всем мире помнят теперь только два человека: ты да я.

А сейчас у меня другая песенка. Всякий раз, когда девушка бросает меня, уже Бог знает, сколько лет, я кручу ее в голове, голосом Олега Анофриева – до последней черной извилины знакомую виниловую пластинку:

«Вечерело, повозка медленно катилась дальше, и друзья-артисты направлялись навстречу новым приключениям… Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету…»

Иногда мне кажется, что музыка дана нам лишь для того, чтобы мы научились думать о счастье.

НИЧЕГО НА СВЕТЕ ЛУЧШЕ НЕТУ

«Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету…»

Это было мечтой и нешуточной целью. Правда, на более современном уровне. В идеале это был микроавтобус (в иных фантазиях выраставший до двухэтажного «Олти»), в котором мы будем жить, переезжая из города в город, из страны в страну, то месяцами скитаясь по глухим сибирским деревням, то зависая на бессрочную парковку в марсельском порту.

«О, чужие города, ну что вам, что вам до любви моей…»

Четверо героев-любовников в пиджаках, мы жили, как условные битлы из фильма «Help»: всюду ходили вместе (в школу и обратно, например), одевались с каким-то особым смыслом… Имелось в виду, что про Арсения будут твориться легенды, будто бы он коллекционирует дорогие трубки, про Леху – что он проигрывает баснословные деньги на ипподроме или в казино, про Бяшу, что его носит на руках международная мафия, про Тараса…

Нет, я никак не мог определиться, найти свой будущий могильный камень, который надо было двигать на звездный рынок судьбы. Скорее всего, я претендовал на роль мистического битла, который курит марихуану и месяцами пропадает в Шамбале.

В реальности группа «Странники» просуществовала меньше года. Закончив школу, музыканты разбрелись в разные стороны – кто в институт, кто в армию.

«Над Ла-Маншем мокрый снег, надежды парус белый смят волной… Прошлой ночью снилось мне: вернулся я в Марсель родной…»

Со временем Арсений и вовсе бросил курить, он делает большие деньги и бережет здоровье, чтобы жить дольше, чтобы долгие годы пользоваться своим состоянием, когда все мы умрем. Леха стал руководителем детского конного клуба, завел несовершеннолетнюю любовницу и отрастил живот. Бяша действительно связался с мафией, и в конце концов мафия убила его. Тарас, на первый взгляд, единственный из всех нас, кто действительно вошел в мир профессиональной эстрады.

Но это на самом деле не так, не совсем так. Я занимаюсь не музыкой, а песенными текстами. Моя слава гремит по довольно узким специфическим кругам. Да и суть мечты была не в славе и даже не в музыке самой.

Дорога, убегающая за сизые холмы. Колокольчик звенит в степи. Вечереет. Позади зажигает огни город, который мы оставили – восторженную толпу фанатов, небольшой, но с хорошей акустикой театр, четыре посаженных дерева, четыре разбитых девичьих сердца и шумное чувство будущего, когда ты навзничь лежишь под звездным куполом, в самом его центре покачиваясь, словно маятник Фуко.

Именно так: ночь, ветер и небо. И руки, раскинутые с востока на запад в бессмысленном распятии. Под равнодушным оком Полярной звезды. Долгая и ветреная дорога в никуда. И шумное чувство будущего.

КОГДА МЫ ВСТРЕТИЛИСЬ, Я ПОНЯЛ

«Кто это, кто это, кто
этот парень с гитарой?
Это же я,
Я тебе объясняюсь в любви»

Когда мы встретились, я понял, для чего все это было нужно.

Многочасовые прослушивания Битлов, достигнутое умение виртуозно проиграть практически любую гитарную партию в большинстве их песен.

Пальцы, постоянно стертые в кровь. Кожа не успевала нарасти, ибо я играл и играл, как будто от этого зависела вся моя жизнь. В какой-то степени, видимо, да… Моя гитара-таки поразила тебя…

Наша музыкальная группа, сложившаяся в 9 классе, когда родители купили нам, всем четверым, гитары и когда мы пошили себе а’ля битловские костюмы и отрастили битловские прически. Родители и учителя поначалу боролись с нами, но вскоре бросили это безнадежное занятие, а учителя так и вообще с удовольствием аплодировали нам на школьных концертах, на которых мы иногда выступали.

В какой-то период девяностых я играл на Арбате. Возможно, ты слышала меня, случайно проходя мимо, но еще не знала, что это я.

Долгое время ты не знала, что я играю.

Помог случай. Мы ходили с тобой в консерваторию на концерт фортепианной музыки. Я исподтишка наблюдал, как ты слушаешь. Ты была там, на сцене. У рояля, вместе с пианистом, или вместо него. Твое тело слегка покачивалось в такт музыке, лицо было одухотворенным, совершенно нездешним, а пальцы то порхали по невидимым клавишам, то в наиболее кульминационные моменты почти впивались мне в руку.

Когда отзвучало последнее крещендо, ты сказала: «Почти так же я люблю гитару».

«А я играю», – сказал я.

И на следующий день я пришел со своей гитарой. Тебе очень понравилось, и с того дня ты часто просила меня поиграть. Я играл и иногда пел, радуясь, что могу доставить удовольствие любимой.

Однажды мы составляли с тобой палиндромы. Это легче делать на английском в силу отсутствия в нем падежей и окончаний глагола. Нашего совместного знания английского вполне хватало на то, чтобы попеть Битлз и подурачиться.

Наш палиндром выглядел так: «Girls love guitarists». Если прочитать с конца, то получалось «Guitarists love girls».

Мы решили, что это был шедевр, потому что невозможно придумать что-то более короткое, то есть короче трех слов, и одновременно более емкое.

Шедевром была и наша любовь.

Ну почему ты меня бросила?

ДОЛГАЯ ВЬЮЩАЯСЯ ДОРОГА

«Долгая вьющаяся дорога, ведущая к двери твоей… Дикая ветреная ночь, напрочь смытая дождем… Лужица выплаканных за день слез… Она всегда здесь – прямо перед моими глазами…»

С этой песней у меня ничего не было связано до сих пор. Просто хорошая песня… Оказалось, что я всю жизнь берег этот странно притягательный образ: одинокая фигурка в утренних сумерках после дождя… Отражение в лужах посреди черной дороги из ниоткуда в никуда.

The long and winding road…

Всю жизнь эта фигурка просто принадлежала Полу Маккартни. Теперь – это моя собственная плоть и кровь.

Когда-то давно, весной, я шел к тебе с остановки, и бросился в лицо весенний ветер, и я остановился, послушал его и пошел дальше – улыбнувшись, потому что вспомнил эту песню и подумал, что мое настроение сейчас как никогда далеко от ее ночного ветра и дождя.

«Я ее и раньше знал – такую дорогу… Много раз оставался один и чуть не плакал от одиночества». И сколько таких дорог на моей памяти: от станций метро, от трамваев, от пристаней… К женщинам, для которых я давно умер.

Было утро середины апреля, у меня в Измайлово еще лежал снег, а у тебя в Сокольниках его уже свезли… Ожидалось бурное цветение деревьев. Солнце отовсюду заглядывало в глаза… Из всех случайных стекол.

И вдруг пролетела она – эта тень будущего. Я подумал: а ведь будет так, буду когда-нибудь идти по той же самой дороге, когда все кончено, когда от любви остается лишь горькая тоска… Ветру подобная пустота. Тень птицы под моими ногами.

The long and winding road that leads to your door…

И вот я опять пришел сюда, осенью, спрыгнул с подножки трамвая, иду той же дорогой к тебе, к двери твоей.

Зачем? Как преступник на место преступления.

А если я случайно здесь встречу тебя? Каким же дураком я буду выглядеть! Но нет – не встречу.

Просто у меня образовалось окно, я оказался на Преображенке раньше, чем надо, сел в трамвай и проехал две остановки. Я только сделаю круг, пройду мимо твоих окон и вернусь к метро, где меня будет ждать некий серьезный и глупый человек. Бизнесмен.

На твоих окнах новые занавески. Я помню, какой ключ у двери подъезда. Почему-то взбегаю по ступенькам высокого крыльца, тычу тремя пальцами в черные кнопки… Замок щелкает. Я быстро несусь вверх по лестнице. На стенах все те же граффити, да и куда им деться? Я звоню. Слышу за дверью шаги. Дверь открывается, ты отступаешь, как прежде, пропуская меня. Я обнимаю тебя крепко.

Хочется продлить эту сладкую галлюцинацию… Ты тянешь меня обеими руками в комнату, проводишь вокруг рояля, коленкой сбрасываешь какие-то бумаги с табуретки, усаживаешь.

– Я знала, что именно так и будет. Что ты просто придешь и всё…

Хватит. Ничего такого не было, как обмолвился однажды Александр Блок. Я действительно обогнул твой дом и с унылым любопытством рассмотрел занавески, которые приобрели новые жильцы.

В середине лета ты уже не смогла оплачивать эту квартиру и переселилась куда-то в Медведково. Отсюда можно трамваем, а после на метро. Ведь ты привязана к этому району: здесь художественная школа, куда ты водишь дочку, здесь твоя церковь, здесь ты прожила с мужем несколько счастливых лет.

И я вернулся опять на свою дорогу.

You left me standing here a long long time ago…

Это всего лишь кленовая аллея до остановки, небольшая, в одну сигарету длиной.

Странно, но я никогда не ходил по ней в обратном направлении. Мы выходили из твоего дома вместе, в другую сторону: ты исчезала за школьной дверью, а я садился в трамвай на другой остановке.

И вот теперь я впервые иду этой дорогой обратно, что символично. В таком ракурсе я свою дорогу не узнаю. Ту самую дорогу, по которой я шел к тебе, прислушиваясь, потому что еще издали было слышно, как ты играешь на своем старом рояле. В сладком таком ожидании, когда через твой порог переступлю я.

Я СЛЫШАЛ ТЕБЯ ИЗДАЛИ

Я слышал тебя издали, за несколько кварталов, если шел с наветренной стороны. Звук твоего рояля блуждал среди зданий, отражаясь от стен, и я порой слышал его сразу же, как только сходил с трамвая.

Это было чудесное нечто. Никогда прежде у меня такого не было. Да и ни у кого такого не было: ты идешь к своей любимой девушке, а вокруг весна и утро, и ты слышишь издали, как она играет.

Ты жила на втором этаже, в угловой квартирке с окнами на две стороны. Прохожие подымали головы. Бабушки с палками. Полицейские. Один раз даже какой-то делового вида мужик остановил машину, распахнул дверцу.

– Как играет, как играет! – приговаривал он, цокая языком. – Слушай, ну что ты идешь, куда спешишь? Ты только постой, послушай! Кто же это там так играет?

Я помотал головой, смеясь, взбежал по ступенькам высокого крыльца, ткнул пальцами в черные кнопки… Я очень хорошо знал, куда спешу, и кто там играет, что играет и почему. Через несколько секунд мы целовались с тобой на пороге. Я подумал, что, так же как и музыку, хорошо слышно на улице твои крики.

В такие дни я любил не только тебя – я любил весь этот мир.

Утро, улица… На углу стоит клен, со спиленной ветки капает сок на асфальт. Я люблю этот клен. Согбенная старушка бредет, отщелкивая палкой такт. Я люблю ее. Вот школа, я иду через ее двор. Это моя школа. Точно такая же, только на другом конце города. Вся страна застроена моими школами. Я люблю ее. Я всё и всех люблю. Даже полицейских. Даже мужика с иномаркой, нового хозяина моей Москвы.

Теперь все кончилось. От этой сияющей любви, которая, казалось, будет вечной, осталась лишь горечь и боль. И галлюцинации: улица, солнце, музыка. О, да! – твоя музыка. Наши песенки. «Рыбы», наигранные тобой. Пробы. Твой голос. Мои слова.

Может быть, именно об этом я жалею больше всего. О наших несделанных песнях. Был бы я больше мужчина, чем музыкант – о наших неродившихся детях жалел.

Я ДУМАЮ О СВОИХ НЕРОДИВШИХСЯ ДЕТЯХ

Я думаю о своих неродившихся детях. Не о тех, которые мною были убиты в чудовищном сговоре с женщинами – о них моя кощунственная фантазия молчит, потому что есть в нашем сознании запертые двери, куда воспрещен вход, если ты хочешь остаться в здравом уме.

Слава Богу, что нас с тобой миновало такое испытание, впрочем, для многих вполне обычное.

А я занял какую-то вялую, выжидательную позицию. С одной стороны, я не мог представить тебя в роли моей жены. С другой, если бы ты за… Гм! «Залетела» – слишком вульгарно. «Забеременела» – отдает позапрошлым веком.

Если бы это случилось… Я именно так и представлял себе будущее. Допустим, это случилось. Я не обсуждаю с тобой трудности предстоящего аборта. И не настаиваю, чтобы ты оставила ребенка. Я жду.

И если бы я почувствовал в тебе хоть малейшее сомнение, хоть малейшее желание остаться.

Наш мальчик мог быть умным, талантливым, высоким и красивым. Это был бы счастливый мальчик. Наша девочка могла быть тоже умницей и красавицей. Это была бы несчастная девочка.

Почему я не сделал тебе предложения? «Руки и сердца…» Ведь у нас было столько времени.

Скорее, я просто боялся. Потому что если бы ты сказала «нет», то что бы нам было делать дальше? Продолжать встречаться, как раньше, как будто и не было этого разговора? Невозможно. Пожать плечами и уйти?

А если бы ты сказала «да»?

Вряд ли… Все-таки я достаточно узнал тебя, чтобы понять, что тебе нужен не такой муж, как я – некий легкий беспроблемный человек, с которым приятно было провести несколько месяцев своей жизни. Потом оставить его и забыть.

И все же, и все же… Вряд ли ты можешь представить, как я благодарен тебе. Это трудно объяснить, но это так: «За наше негулянье под луной, за солнце не у нас над головами». За то, что ты бросила меня на этой черной дороге, в этой ветреной ночи. За то, что нет у нас детей. За надежду и отчаяние. За такую любовь, которая бывает только в детстве.

ТАКАЯ ЛЮБОВЬ БЫВАЕТ В ДЕТСТВЕ

Такая любовь бывает в детстве: ты скрываешь ее, ты не надеешься на взаимность, ты не решаешься поднять глаза.

Впрочем, в детстве – что тебе с этой взаимностью делать? И зачем тебе поднимать глаза, если образ возлюбленной и так у тебя внутри?

Ее образ настолько нереален, что ты даже не очень-то и помнишь, как твоя возлюбленная выглядит. Вряд ли ты сможешь сказать, какого цвета ее глаза, ее волосы.

И уже потом, спустя годы, встретишь ее на каком-нибудь юбилейном вечере и удивишься: ты думал, что она голубоглазая блондинка, а она окажется совсем наоборот. Об одной школьной возлюбленной я всю жизнь думал, что она рыжая. Позже выяснилось, что она всегда была русой.

Конечно, я видел, какие у тебя глаза и волосы, и даже груди и ноги. Я хорошо понимал, какой у тебя рост и вес, талия и бедра. Опытный уже я. Всезнающий, как змея.

Но во всем остальном – да, именно детская любовь: никаких мыслей об ответе, никаких попыток к сближению.

Мы должны были вместе работать. Я приходил к тебе домой, в маленькую квартирку, основным содержанием которой был рояль.

Этот старый «Шрёдер», еще бабушкин, переезжал с тобой из района в район: я прямо так и вижу тебя, как ты идешь, а за тобой по улице едет рояль, черный, как гроб на колесиках из детской рассказки.

И книги, конечно. Рояль и книги составляют всю твою мебель, кроме хозяйской. Из книг ты можешь устроить себе постель или табуретку, массажный или праздничный стол.

Вот такая комната: рояль посередине, книги по стенам, на полу – матрас, где ты спишь со своей дочуркой. «Спальню» ты огородила занавеской. Если бы не рояль и эта полупрозрачная занавеска, то твою комнату можно было принять за жилище пьяницы.

Какое же это наслаждение – сочинять с тобой песенки! Как-то так получилось, что после тебя у меня еще никого не было. Не в смысле женщины, а в смысле композитора. Лето, все разъехались, в том числе – и ты. Кроме того, студия переживает не лучшие времена. Я сочиняю рекламу, делаю сайт студии, пишу заказные статьи. Шатаюсь по парку, собираю листья. Иногда мне кажется, что вот прямо сейчас ты мне позвонишь… Но ты представить себе не можешь, с каким ужасом я думаю о том дне, когда мне придется снова найти тебя.

КОГДА МНЕ ПРИДЕТСЯ СНОВА

Когда мне придется снова найти тебя – когда нам понадобится композитор, как всегда срочно, прямо сегодня, а лучше – прямо вчера.

Тогда мне придется найти тебя. Позвонить общим знакомым, позвонить твоему бывшему мужу. Конечно, мелькает подлая мысль: притвориться перед гендиректором, развести руками: вот, я не нашел ее.

И не о проблемах студии я пекусь: я не член команды, я посторонний, мне наплевать на судьбу студии, что стала в моей жизни лишь очередной гаванью. Просто подло будет с моей стороны не предложить тебе работы, если такая возможность появиться.

От работы ты, конечно, не откажешься: то, что литературный редактор студии побывал в твоих любовниках – не причина для отказа. Да и не знает об этом никто.

Ну и что? Как теперь строить наши новые отношения? Как я смогу вернуться к тому, что было полтора года назад? Какую маску мне надеть?

А без маски нельзя. Потому что без маски – это будет сморщенное, детское, заплаканное лицо.

Мне никогда не удавалось поступать, как все люди. Как-то спокойно все сходятся и расходятся, а потом продолжают общаться, как ни в чем не бывало.

Я уже подумываю: а не уйти ли мне с этой работы? Вернуться в журналистику. Или устроиться в какое-нибудь издательство. Или просто побыть некоторое время безработным – сочинить некую книгу, бестселлер, вялотекущий русский триллер, где отставной герой Чечни противостоит мафии или спасает самого Президента от пули маньяка.

Легко спрогнозировать, что со мной будет, если я с этой работы уйду. В издательствах места заняты. А если и свободны, то на полный рабочий день. Да я лучше застрелюсь, чем буду ходить куда-то к десяти. Я не играю в эти игры. Я потому и выбрал себе свободную профессию. Думаю, что одного месяца, чтоб приходить в какой-нибудь офис в одно и то же время, мне хватит, чтобы на самом деле сойти с ума.

Написать уродливый роман. Но писать я его буду месяца три. А получу за него долларов пятьсот. Нет. Лучше я просто умру с голоду. Как Гоголь. Лягу, высохну и умру. Это лучше, чем снова увидеть тебя и с тобой работать. Лучше умереть, чем «расстаться друзьями».

ЛЕГЧЕ УМЕРЕТЬ, ЧЕМ РАССТАТЬСЯ

Легче умереть, чем расстаться друзьями. В сущности, стать подружкой для совей бывшей подруги. С женщинами вообще-то дружат мужчины, которые сами внутри женщины. С такими ребятами женщины чувствуют себя в безопасности: о, да, мы с тобой одной крови.

Поэтому я редко хожу во всякие гостиные, на поэтические вечера, в ЦДЛ или в Дом кино. Потому что боюсь себя. Потому что не знаю, что сделаю, как увижу там какую-нибудь бывшую мою подругу, которая пришла с другим.

Впрочем, вряд ли я что-нибудь «сделаю» – в смысле конфликта, битья морды и т.п. Просто мне будет тяжело и плохо.

Расставаясь с девушкой, я расстаюсь со всем ее кругом общения. Так мне пришлось уйти с Арбата. Из-за Нади.

На Арбате я не был уже десять лет. Не ходил по этой улице и даже забыл, как она выглядит. Не видел никого из арбатских друзей – поэтов, художников, музыкантов. Они, наверное, думают, что я умер.

Надя стояла со своими картинками напротив театра Вахтангова. А мы как раз играли под его колоннами. Конечно же, нам ничего не стоило сменить место. Но я не представлял, как объяснюсь с другими. В лучшем случае, меня похлопали бы по плечу:
– Да ты чо, старик? Чо ты такой сентиментальный? Да мало ли их тут…

Надя была высокой девушкой с длинными волосами, с голубыми глазами. Около нее постоянно терлись какие-то мужчины. Она рисовала всяческих зайчиков и мишек, и ее картинки пользовались большим успехом, опять же – у этих мужчин. Да и я купил одну, при знакомстве, вот она, висит справа на стене.

В детстве я мечтал, чтобы моей девушкой была художница. Что я буду приносить ей цветы и плоды, и листья, она будет их рисовать, а я буду дарить ей краски и кисти. Буду вешать ее рисунки на своих стенах, чтобы всегда натыкаться взглядом на образ своей любви.

Так оно примерно и было – с Надей, но ее увели от меня довольно быстро, прямо на моих глазах, посередине песни… А я стоял, как дурак, и бренчал, и дрыгался, когда Надя, не дожидаясь вечерней волны покупателей, собрала все свое в папку и пошла с каким-то парнем восточного вида, слушая его, с улыбкой на него поглядывая.

Я не стал их догонять, не стал вмешиваться. Я вообще не понимал, что происходит: думал, что это ее знакомый художник. А он просто отвел ее в ресторан, а после – в постель. И на другой день она сказала:
– Прости, но я полюбила другого.

Как часто мне приходилось слышать такие слова. Но сам я никогда не произносил их.

А теперь моя художница иллюстрирует детские книжки-раскраски, я видел их в «Библио-глобусе». Меня бросило в дрожь, как я увидел на книжной полке знакомые фигуры. Со стороны этого не заметно. Невидимые миру слезы. Человек с равнодушным видом взял книжку, полистал и поставил на место. Был там и тот медведь, что висит здесь на стене.

Моей девушкой стала ты – если не художница кисти и карандаша, то Художница просто так, с Большой Буквы.

Как странно, что мы расстались. Ведь мы столько еще не сделали. А собирались.

И меня уже больше не радует красота. Мне уже не нужна девушка-художница и вся эта артистическая выдумка с листьями и цветами. Никто мне больше не нужен. Даже ты, хоть это и трудно объяснить.

ИНОГДА МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО КРАСИВЫЕ

Иногда мне кажется, что красивые девушки – это просто галлюцинация. Возможно, что не все люди – люди, а только некоторые из них: те, до которых можно дотянуться руками. А те, которые движутся навстречу по эскалатору, вполне могут быть какой-то пленкой, цифровым кодом.

Именно на эскалаторе и в вагоне, который уже уходит, как раз и встречается наибольшее количество красавиц. И эти красавицы – самые красивые.

Возможно, красивая девушка – это всего лишь состояние твоей души, а объективно – никаких красивых девушек нет.

Да и мир вообще… Мир устроен совсем не так, как мы его видим.

МИР УСТРОЕН СОВСЕМ НЕ ТАК

Мир устроен совсем не так, как мы его видим, как мы его представляем себе, как чувствуем… Кажется, что тебя любят, а с тобой просто проводят время. Кажется, что тебя выбрали как самого лучшего из мужчин, а на самом деле – на безрыбье и рак рыба.

И ты так просто – первый попавшийся… Когда найдется кто-то получше, она оставит тебя без всякого сожаления, и вскоре забудет. Впрочем, почему в будущем времени? Ведь уже оставила и забыла, и все это было давно.

Ну, а ты, черепашонок, любил ее, думал, что и она тебя любит. Она ждала тебя, ей нравилось с тобой разговаривать, она отдавалась тебе с удовольствием, в три оргазма за один твой.

Но иногда – как бы внезапно напал кумар: тебе очень хотелось любоваться ее глазами, и ты вдруг отчетливо понимал, что уже давно не видел ее глаз. Почему? Да потому что она давно не смотрела на тебя. Потому что твое лицо ей не нравится, может быть даже – оно ей неприятно. И живет она с тобой – опустив глаза.

И уже по дороге домой ты встретил настоящую влюбленную пару на остановке. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Они улыбались. Они трогали друг друга – за пальцы, за локти, за уши, за краешки одежды… И ты понял, наконец: вот как на самом деле любят. А твоя реальность – ложная, злая… Ты существуешь лишь до тех пор, пока не придет Красавец.

И он пришел. Товарищ с Кавказа. Господин с базара. Гражданин мира. С большими чувственными губами. Смуглый. С горящими черными глазами. Азер. Он не приглашал тебя в гостиницу, не дарил цветов. Просто поднялся по лестнице, нажал кнопку звонка, сказал:
– Дэ-эвушка… Как же ты играешь, как играешь…

У тебя как раз были месячные – тот период, когда ты не отвечаешь за свои поступки. Надо было просто стеречь тебя, неотрывно, все эти дни. Твой муж так и делал.

Странно, что будущее не укололо меня, когда я, счастливый, проходил мимо, слышал, как он цокает языком, видел, как он поглядывает на твои окна.

Пришел и взял. А я – со всей своей музыкой и стихами, со всей своей глубиной и шириной, с этими стеллажами книг, прочитанными за жизнь, с этими тонкими и нежными чувствами – я всего лишь тень, некий нелепый призрак, какой-то случайный прохожий.

МЫ ЛЮБИМ ЧЕРЕПАХ

Мы любим черепах за то, что они напоминают наших бабушек и дедушек, и сами мы предчувствуем своих будущих черепах в зеркале, поэтому и любим их, и не едим, ибо съесть черепаху – это все равно, что съесть самого себя в грядущем, проглотить само время в чудесном образе, в морщинку и в клеточку.

(Ах, какой я хороший и как сладко я тут пою про черепах… Запрокинув голову, губы трубочкой сложив, шейкой тонкой крутя, кадыком вибрируя, мышкой елозя туда-сюда… Может быть, ты, услышав когда-нибудь, как пою я тут про черепах, снова залюбишь меня, как миленькая?)

И я побегу к тебе навстречу, иноходью, в панцире каменном, высовывая желтый язык, лапками вычерчивая на песке таинственные знаки заклинаний.

С ТОБОЙ Я ПОЙМАЛ

С тобой я «поймал дзен», если выразиться немного высокопарно или немного в духе восточных философов.

То, что раньше было для меня закрыто, вдруг открывалось. Я научился видеть красоту окружающего мира, и он заиграл для меня новыми красками, о существовании которых я не подозревал, я открывал в себе нового себя, и это все делала ты.

Красивый изгиб ветки за окном – как она может быть настолько гармоничной? Порывы ветра ли, движение сока, питающего дерево, точное количество грунтовых вод, тяжесть соловья, сидящего летом на ветке – что помогло ей принять такой чарующий изгиб и сохранить его ?

Бреющий полет птицы – сколько она может лететь, не пошевелив крылами? Я, с детства интересующийся летательными аппаратами, был зациклен на аэродинамике и никогда не видел собственно красоты полета.

Полоска неба над головой восхитительного лазоревого цвета, да и лазоревого ли? Ты бы знала. Меня поражала твоя способность запоминать тончайшие нюансы оттенков и попадать точно в тон, будь это жакетик для твоего топика, который ты купила год назад и ни разу еще не надела по причине отсутствия именно жакетика (когда мы пришли домой, это оказалось стопроцентным попаданием), или занавески на кухню, которые должны были совпасть со скатертью и чехлами подушек для табуреток.

«Пищу надо принимать в красивой обстановке и есть из красивой посуды» – ты меня отучила есть на бегу у компьютера.

А то, как ты разговаривала с цветами… Их у тебя было немного, ибо квартира была съемной, но каждое растение заботливо ухожено. Ты знала, когда полить, сколько полить, чем подкормить, какое растение любит душ, какому душ противопоказан. По утрам ты обходила их и здоровалась с каждым, благодаря за цветение или подбадривая, если что-то шло не так.

Ты заговаривала с деревьями в лесопарке. Белки брали еду из твоих рук.

Я смотрел на все это и думал: Боже… как я жил. Я всего этого не видел, не слышал, не понимал. Я жил прекрасным завтра, но оно никогда не наступало. Я жил в реальности своих грез и мечтаний, в мире своих стихов. А мир, прекрасный, чудесный мир, который мне открыла ты, когда мы встретились, так и оставался долгое время непринятым, чужим и недоступным пониманию.

«Кто эти люди? Почему они улыбаются?» – недоумевал Рыцарь Печального Образа во мне.

Но пришла ты, озарила мир своей улыбкой и подарила улыбку мне.

Внутренняя улыбка поселилась во мне. Я шел по улице и улыбался. Встречные люди думали, что я улыбаюсь им, и улыбались в ответ. Но я улыбался тебе, а им доставалась лишь тень улыбки, предназначенной для тебя. Но все равно количество улыбок в мире росло, и это происходило оттого, что мы встретились.

Я ПРИГЛАСИЛ ТЕБЯ В ГОСТИНИЦУ

Я пригласил тебя в гостиницу. Это было сказано в шутку, в связи с чем-то… У меня и в мыслях не было, что ты согласишься. Но ты согласилась. Сказала:
– Если тебя не смущает, что у меня месячные…

Я был в шоке. Только что мирно болтали по телефону, и будто бы по делу, и я был далек от мысли, что ты вообще когда-либо посмотришь на меня как на мужчину.

Позже выяснились две вещи. Тебя привлекла романтика ночного отеля – это ведь только в книгах и в кино, а тут… Во-вторых, что печально: в такие периоды ты не в силах бороться с физиологией и часто не отвечаешь за свои поступки. Ты просто становишься невменяемой: первый встречный может затащить тебя в машину, вечеринка может кончится групповухой и т.д. В эти периоды ты бываешь такой глупой, вульгарной… Никогда раньше не встречал женщины, настолько зависимой от своих циклов.

На другой день, в назначенное время, я ждал тебя в кафе, за пивной стойкой. Я изрядно напился. Весь прошлый вечер и весь этот день я и сам был почти невменяем, потому что не мог поверить, что это происходит наяву.

Я и до сих пор не верю, что все это было со мной.

Через час я позвонил тебе. Оказалось, что ты просто сидишь дома и слушаешь Генделя.

– Я думала, что это была шутка.

Однако дочку ты все же поручила забрать подруге. Я стал тебя уговаривать, и ты сказала, что сейчас приедешь. Еще целый час я пил это пиво и понял, что вряд ли смогу теперь притвориться трезвым.

Ты пришла. Мы нашли дилера у метро. Почему-то мне хотелось, чтобы дилером была женщина. Она отвела нас в корпус «Д» гостиницы «Измайлово», номер мы получили на самом последнем этаже.

И мне, и тебе все казалось нереальным. Бледный какой-то свет, странного цвета стены… Мы вошли, осмотрели эти стандартные, жалкие апартаменты. Кровати стояли через проход, я стал их сдвигать, ты мне помогала… Никогда не забуду, как мы двигали эти кровати, скользя ногами по полу, друг другу навстречу, и молча смотрели друг другу в глаза.

Потом мы пили красное вино. Долго не прикасались друг к другу, как будто забыли, зачем сюда пришли. Когда у меня кончились сигареты, я спустился на первый этаж. У стойки бара ко мне подошла путана, сказала:
– Мужчина, а вы не хотите девушку?
– Какую? – рассеянно спросил я.
– Ну, например, меня…
– Конечно, – сказал я. – Но только у меня уже есть девушка.
– Ну, ничего. Если она вам надоест и вы ее прогоните, то приходите опять сюда.

Я бросился наверх. Я вдруг подумал, что ты сбежала, пока я ходил. Скоростной лифт, конечно, двигался медленно. Лампа в коридоре умирала, мигая и жужжа. Или это была муха? Живая муха в феврале.

Я пришел, а ты уже разобрала эту широкую постель и ждала меня под одеялом, совершенно голая. Я быстро разделся и скользнул к тебе. А утром, проснувшись первым, я долго рассматривал твое спящее лицо.

ПРОСНУВШИСЬ, Я ДОЛГО РАССМАТРИВАЛ

Проснувшись, я долго рассматривал твое спящее лицо. Это одно из самых сильных земных ощущений – боясь шевельнуться, очень близко с любимой лежать и смотреть, как она спит.

Тебе снилось что-то: я видел, как мечутся под веками твои глаза… То улыбалась ты, то хмурилась, и я улыбался и хмурился вместе с тобой.

Наверное, это был эротический сон, наверное, его героем был не я.

Очень хотелось курить. Я встал и подошел к окну, осторожно приоткрыл его… С высоты двадцать восьмого этажа город был виден на восток до самого конца, дальше темнели леса. Где-то среди крыш была крыша моего дома, но я не мог узнать ее с такого расстояния.

Зато я увидел свою школу, хоккейную коробку и угловой магазин, куда в детстве меня посылали за хлебом. Я прекрасно видел озеро и болото, белые от снега. По этому болоту я с детства любил бродить. Это удивительный мир уединения прямо у городской черты. По этому болоту я бродил четыре месяца спустя, в первые дни лета, когда тебя уже не было, бродил и придумывал всякие научные объяснения для реальности, для жизни вообще и для самого времени, всякие парадоксальные и ложные мысли, которые нужны лишь для того, чтобы не сойти с ума, когда твоя девчонка тебя бросила.

ЧТОБЫ НЕ СОЙТИ С УМА

Чтобы не сойти с ума, когда твоя девчонка тебя бросила, надо пересмотреть свои представления о времени.

Эту мысль я схватил и принял, когда бродил по болоту и резал березовую лозу для веника. Идея пойти в баню явилась мне, как и все прочие мысли последней недели, именно в связи с тем, что я теперь брошенный, и мне надо как-то изменить мою жизнь: например, стать завсегдатаем городской бани или крепко запить, или купить собаку.

Но если воспринимать время не как монотонно текущую реку, а как озеро или даже болото, то события, которые происходили с тобой в жизни, никуда не делись: вот они – торчат перед глазами в виде сочных зеленых кочек. Ты можешь подойти к любой из них по шаткой трясине и крепко сжать в горсти эту острую, эту молодую траву.

Все, что с нами было, моя дорогая, высоко и ясно стоит перед моими глазами. Никуда не делись наши дни и ночи, твой голос в телефонной трубке, твой язык на моих губах.

Это обширное болото плавно переходит в озеро. На другом берегу, где начинается город, построена деревянная купальня. Там плескались и хохотали какие-то беспечные люди, и стояла машина с распахнутыми дверцами, и в машине волновалась песенка – грубый ответ реальности на вопрос, звучащий внутри:

Забыть ли старую любовь и не грустить о ней?
Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней?

Игорь Лученок. Текст Роберта Бернса.

Нет, я не сойду с ума, я и сейчас переполнен радостью оттого, что ты есть, оттого, что мы провели с тобой год и четыре месяца, и я безмерно благодарен тебе за все, что ты сделала со мной, за все, что мне разрешила с тобой сделать.

А ТЫ ЛЮБИШЬ ПРОСТО ТАК

– А ты любишь просто так бродить по городу?
– Очень. Особенно по вечерам.

Иногда ты любила напевать эту незатейливую песенку. И да, ты научила меня гулять по городу. Просто так. Не куда-то идти по делу, а просто гулять, рассматривая встречных людей, любуясь красивыми зданиями, заглядывая в окна. Мы придумывали истории о людях, живущих за тем или иным окном.

Windows,
eyes of cities…
Glassy or shuttered,
beautified or timid,
they tell us their stories.

Ты открывала город мне, выросшему в этом городе, любившему этот город. Арбат, Зарядье, Измайлово, Китай-город и Варварка, Патриаршие Пруды… Новые кварталы Москвы, потрясающие творения молодых архитекторов. Я смотрел на все твоими глазами и твой восторг передавался мне.

Ты учила меня искусству простых маленьких радостей.

Благоухающая ванна, наполненная пеной. Ты могла лежать в ней долго, подливая горячую воду по мере того, как вода остывала. Твои чудесные пальцы разбухали в воде. «Как черносливки», говорила ты…

Проснувшись, не сразу вскакивать с постели, а немного поваляться. Особенно в выходные.

Долго и со вкусом завтракать, красиво накрывая на стол…

Не пропустить время цветения сирени и, зарывшись лицом в душистые гроздья, искать пятилепестковые соцветия. «На счастье». Ну разумеется, на счастье.

Я был так счастлив с тобой. Дал ли я тебе столько, сколько дала мне ты?

ЕСЛИ ТЫ ПОЧУЯЛ ДРУГОГО МУЖЧИНУ

Если ты почуял другого мужчину, то самым правильным решением будет немедленно уйти.

Она скажет, что не может встретиться завтра, а лучше – позвони на той неделе, бла-бла-бла… В понедельник окажется, что она занята, что приехала тетя Люся из Люксембурга и тд… Тогда скажи: все окей, моя девочка, я понимаю, что ты не в духе, что у тебя депрессия, давай какое-то время не будем встречаться, сделаем паузу, а ты позвони сама, когда придешь в норму, ладно?

Это надо сказать непременно с американским акцентом, весело. И не звони ей больше. А что уж совершенно точно не надо делать, так это кричать в трубку:

– Ты! Я понял! У тебя появился другой! Мужчина! Ах ты…

Или как мой друг Саша, киевский поэт, когда это, наконец, произошло, стал вычислять ее, поджидал ее утром, напал на нее с требованием объяснений. Тогда она и сказала ему: Саша, извини, но у меня другой.

Была осень, мокрые листья шлепали его по лицу, он ждал ее несколько часов под дождем и подбежал к ней, мокрый и жалкий.

И не вернулась она никогда. С этим другим они вскоре расстались, конечно, потом она нашла третьего и четвертого, потом уехала в Бостон, с кем-то следующим, и теперь у нее двое детей, и первенца она назвала Александром.

Почуяв другого мужчину, ты должен скрыться. В этом случае, не на сто процентов, конечно, но возможен следующий вариант развития событий.

Сначала она будет рада, что ты исчез. Она станет встречаться с другим и наслаждаться им. Затем они расстанутся – поссорятся, или он ее бросит… Ей будет тяжело и плохо, и тогда она вспомнит о тебе. Она подумает: что же это такое? Почему ты ей не звонишь? Неужели даже ты ее бросил? Даже этот несчастный он, которого она вроде как – бросила сама.

И тогда она позвонит, и вы начнете сначала. Я не говорю, что это гарантировано – просто такое возможно.

А я как раз совершил ошибку. Когда это произошло, когда ты начала темнить, откладывать встречи: тетя Женя там из Женевы… Я стал осторожно расспрашивать: что случилось, моя дорогая? Может быть, у тебя другой? В нашем поле зрения появляется новый объект, да?

И ты честно призналась: да!

Я стал уточнять, как дурак. Вытягивать подробности. Что – целовались, да? Ну, и не только, был ответ. Ведь я с тобой в церкви не венчалась, клятвы не давала – шутка такая была.

Если бы я просто пропал, якобы ничего не зная, то ты могла вернуться, чистая, как будто и не было никакого другого, а просто – депрессия, пауза… А грязная – ты никогда не вернешься.

Я пришел утром к твоему дому, стоял у мусорных баков, смотрел на твои окна… Никакой тебе осени, никаких дождей – начало лета, солнце, свежая светлая листва. Ты вышла, я пошел за тобой. Ты шла, поднимая голову, рассматривая птиц… Было видно, что ты счастлива. Подъехал трамвай и подхватил тебя. Я свернул в переулок и пошел, глядя на старые стены. Дошел до церкви, задрал голову на купола, перекрестился и попросил: верни мне ее! Если Ты есть. Я думаю, что Ты есть, это очень даже возможно, не надо этого доказывать. Но Ты только верни мне ее.

Звенели трамваи. Солнце было такое горячее, что плавило все вокруг. Это был один из самых черных дней моей жизни, он породил еще одного призрака в моем городе, который и так переполнен ими, словно какая-то ролевая игра.

ЛЮБОВЬ В СТИЛЕ БЛЮЗ

Я писал стихи. И на русском, и на английском. На английском было проще. Потому что как-то отстраненней и менее эмоционально, что ли. Я боялся своих чувств, радовался им и боялся одновременно. Они поглощали меня. Иногда я не мог думать ни о чем, кроме тебя, и мир сужался до одной мысли: «Ты. ты. ты…» И расширялся одновременно. Потому что весь мир принадлежал нам. Леса и горы, деревья и травы, звезды. Города…

‘I need you, darling, like rivers want water,
the sky needs the sun and trees need the spring…‘

«Ты мне нужна, дорогая, как рекам нужна вода,
небу – солнце, а деревьям-весна…» – часто на английские строчки легче ложилась музыка, обычно, твоя.

Иногда я думал, что никому еще из смертных не дано было испытать такого. Но потом мне вдруг на память приходили стихи Лорки или Петрарки, сонеты Шекспира и, конечно, Марина Цветаева.

«Имя твое – птица в руке,
Имя твое – льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ».

И тем не менее, что бы мы с тобой ни делали, дорогая, было удивительно, прекрасно, неповторимо. Выполняли ли заказы клиентов нашей фирмы, ломая головы над очередной стихотворной строчкой или музыкальной фразой, жарили ли мясо или запекали картошку, гуляли ли по городу, читали ли стихи, или слушали музыку.

Однажды ты пришла, хохоча:
– Смотри, что я нашла в интернете. Прямо пособие по соблазнению девушки.

‘If A Boy Cries For A Girl,
That Doesn’t Mean He Is Stupid,
If A Boy Cant Move On To Another Girl,
That Doesn’t Mean He Is Stubborn‘.

Мы вместе перевели это Получилось весьма романтично.

«Если парень добивается девушки, это не значит, что он глуп,
Если парень не может переключиться на другую девушку, это не значит, что он упрям
Если парень впадает в депрессию из-за «одной девушки»,
Это не значит, что он неудачник
Если парень всегда мечтает только об «одной девушке»,
Это не значит, что он просто пристрастился к ней
Если парень одержим одной девушкой,
Это не значит, что он не может быть ни с какой другой девушкой,
Если парень без ума от одной девушки, это не значит, что он сошел с ума….
Но,
Все это означает, что он так сильно любит эту девушку
Что он не может любить ни одну другую девушку так же сильно».

– Ну и занудные же эти американцы с их блюзами, а это наверняка может быть какой-то их блюзовой песней», – сказала ты. – Но я рада, что ты меня любишь именно так…

Вот и пойми тебя…

МЕНЯ ВСЕГДА ПОРАЖАЛИ ТВОИ

Меня всегда поражали твои гастрономические пристрастия. Ну, скажи на милость, как можно есть соленый огурец, запивая его молоком?

«Практически национальное блюдо», – меланхолично отвечала ты. А во времена студенчества твоим чуть ли не ежедневным обедом в студенческом буфете был подсоленный томатный сок со сладким коржиком.

Поэтому совсем не удивительно, что ты так любишь сырное мороженое. Это ванильное мороженое с кусочками сыра горгонзола, остро пахнущим, с прожилками плесени, с белым облачком взбитых сливок наверху. Ты так вкусно про него рассказываешь (рассказывала, хотя возможно, рассказываешь сейчас кому-то другому, тому, кто так и не рискнет попробовать этот деликатес, так же, как не рискнул и я, будучи большим консерватором в еде. Ну ладно, не консерватором, а человеком, имеющим устоявшийся вкус.)

А чего стоили твои ничем не спровоцированные порывы, когда ты вдруг могла почти ничего не есть целыми сутками и заявить. «Я получаю энергию от впечатлений и есть сейчас не хочу», или, наоборот, твои полуночные набеги на холодильник, или когда ты могла съесть одинаковую со мной порцию мяса и сказать, что не наелась.

Еда. Кухня. Ты иногда готовила. Чаще мы, впрочем, еду заказывали, потому что из всего у тебя отменно получались лишь блины и оладушки. Ну а мясо я прекрасно готовлю сам. Я так любил тебя в эти моменты, такую домашнюю, сосредоточенную, с носом, часто припудренным мукой, колдующую над тестом.

Я любил подойти сзади и заключить тебя в объятья, как бы окутывая тебя теплотой, нежностью, делая тебя центром вселенной, чем ты и была для меня. О чем ты думала в эти моменты? Ты никогда не говорила мне.

Мы любили есть вместе. Психологи говорят, что первый звоночек неблагополучия отношений звучит тогда, когда пара перестает есть за одним столом.

Байрон, я читал, так и вообще не выносил вида жующих женщин.

Мне же все нравилось в тебе. И как ты отламывала маленькие кусочки хлеба, раскладывая их рядом с тарелкой и забыв, что уже отломила, и как ты бросала куски мороженого в кофе и наблюдала за изображениями, появившимися на поверхности кофе.

Однажды я сделал нечто. Я встречал тебя на вокзале и по дороге домой кормил тебя конфетами. (Я так хочу есть. –Потерпи, милая, сейчас кроме конфет ничего нет. Дома.) От некоторых ты отказывалась, некоторые разворачивала и ела, делясь со мной (Попробуй, как вкусно). Я все это незаметно для тебя фиксировал.

А через день под новогодней елочкой среди других подарков ты обнаружила красивую жестяную коробку с конфетами, которые тебе понравились, и задохнулась от восторга:
– Что это?

– Отборные конфеты. Те, что ты отобрала.

– Ты мой милый!

Ты сказала, что это был лучший в твоей жизни подарок.

КОГДА ПРИХОДИТ ЛЮБОВЬ

«Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут так, как будто они бессмертны, – смерть иной раз отступает от них».
                                                                    Евгений Шварц

Есть что-то трагически-прекрасное в этой фразе. Есть что-то трагически-прекрасное и в каждой любви, возможно… Я думал, не в нашей. Всегда хочется стать прекрасным исключением из правила. Но мы не стали.

Я не знаю, где я был не прав, и в чем были мои ошибки… И мог ли я что-то знать наперед. Любовь – это благодать, ниспосланная Богом? Или это проверка нас на прочность и истинность?

В любом случае, это сила, сметающая все на своем пути. Это не чувство, рождающееся внутри человека, это нечто большее, неподвластное человеку, не поддающееся контролю и осмыслению. Мне представляется, что есть некое подобие любви и библейского толкования Духа. «Дух дышит, где хочет». Так же и любовь. Это сила, которая толкает человека к человеку и делает другого центром вселенной и смыслом существования. С этим человеком свободно дышится и приходит осознание, что поиски окончены, и пришла любовь, заполнившая всего тебя.

Это когда ее интересы и благополучие для тебя важнее, чем твои собственные. Это когда боишься пошевелиться. чтобы не потревожить ее сон. Это когда ты даешь возможность ей отдохнуть после работы, а сам готовишь еду или моешь посуду. Это когда ты едешь в далекую булочную за ее любимым хлебом. Это когда в который раз смотришь ее любимый фильм или слушаешь ее любимую песню. Это когда знаешь наизусть все родинки на ее теле и все веснушки возле ее носа.

Это когда в конце концов происходит такое слияние душ и взаимопроникновение, что ты начинаешь фразу, а она заканчивает. Это когда у тебя в голове вдруг зазвучала мелодия песни, а она ее уже поет.

И это наваждение застает тебя врасплох и разрушает все выстроенные планы и идеи насчет построения своей жизни. Даже если в твоих планах не было этой самой любви и ты изначально считал себя неспособным на такие сильные чувства.

А потом она пройдет по твоей жизни своей разрушительной силой, оставляя в недоумении: что это со мной было? Зачем?

Как любовь возникает? Когда она начинает рушиться? Каковы предпосылки к этому? Кто из двоих совершает ту роковую ошибку, после которой уже нельзя ничего исправить? Или все-таки можно?

Мне попалось на глаза стихотворение одной юной американской поэтессы

I can’t love small,
I am in love tall.
You don’t love me at all,
And I fall
Out of love…fall…
You still can,
If you stand,
If you wish, catch.
Catch me. I know you can’t scan
My mood and desires.
But if you ask for a match,
I will give you fires.
I can’t love small…
Catch me….
I fall…
Back in love, fall…
Catch!
Aren’t I as good as a ball (football)?
Catch!
Here is a match.
And here are fires…

НАША НЕСЧАСТНАЯ СТУДИЯ

Наша несчастная студия приказала долго жить. Последний диск мы записали полгода назад: подвернулся один провинциальный бард. За его счет, конечно. К концу года опустились аж до того, что стали рассылать спам, вида:

«Организация презентаций, праздничных концертов, пикников, юбилеев, по Вашему заказу от скромной корпоративной вечеринки до супершоу с участием звезд первой величины. Кэтеринг.»

Здесь особенно мило это последнее слово.

Гендиректор всех нас собрал, извинился, всё было по-человечески. Теперь будет заниматься пищевыми добавками, а помещения использовать под склад. Предложил мне стать менеджером.

Нет уж, спасибо. И шоуменства с меня тоже хватит. Займусь чем-нибудь другим. Для начала напишу кулинарную книгу. Или какой-нибудь триллер. На «Ленфильм» звали, в бригаду для сериала. И так далее. В Питере давно не был. Песенки по гроб жизни обрыдли. Но только с полгода вообще отдохну, поваляю дурака, вволю попью красного вина, пока не кончатся деньги.

Главное, что меня не выгнали с позором: за пьянство, наркоту или соблазнение пианисток. Все произошло спокойно и естественно, не революционно, а эволюционно, как завещал великий Леннон.

Гм! Вот интересно… Этот Word утверждает, что слово «великий» ни с чем не согласуется. Но, если исправить «Леннон» на «Ленин», то он успокаивается. Обучен, стало быть.

(Я имел в виду песню Леннона «Revolution». Которой как раз «evolution» противопоставляется…)

Вот и все. Теперь ясно, что больше никогда в своей жизни я не увижу тебя. Милая моя пианистка. Еще оставалась надежда, что мы опять будем с тобой делать какой-то «проект», сочинять очередную песенку… Мне НЕ ПРИДЕТСЯ СНОВА НАЙТИ ТЕБЯ. И теперь все кончено. Никакого пересечения между нами. Никогда. Разве что, только, случайно встретить тебя на улице.